№20 (947) 23 мая 2017 года (PDF)

Кларнет, велосипед и костюм

№20 (947) 23 мая 2017 года
«Главное в музыкальном образовании – зажечь человека, зарядить его на профессию» «Главное в музыкальном образовании – зажечь человека, зарядить его на профессию»

Герой нашей рубрики – заведующий отделением духовых инструментов Пермского музыкального колледжа Алексей ПРОСКУРНИН.

 

 

СПРАВКА «ПО»

ПРОСКУРНИН Алексей Леонидович. Род. в 1939 г. в Иваново. Окончил Ивановское музыкальное училище по классу кларнета (1957), затем – Горьковскую консерваторию им. Глинки (1962).

С 1959 г. работал в оркестре Горьковского оперного театра им. Пушкина.

С 1964-го – педагог по классу кларнета в Пермском музыкальном училище, с 1970-го – зав. отделением духовых инструментов. 

Заслуженный работник культуры РФ.

Женат, есть дети и внуки.

 

– С чего начался ваш музыкальный путь, Алексей Леонидович?

– Отец мой был кларнетистом в городском духовом оркестре, мать – драматической актрисой. Когда отец ушел на фронт, осталось три предмета: кларнет, велосипед и отцовский костюм. В костюме я учился в консерватории, велосипед простоял у бабушки в сарае и благополучно сгнил, а на кларнете я и начал заниматься музыкой. Когда отец уходил, он сказал маме: «Лена, это не Финская война, это надолго. Чтобы ни случилось, сделай из Альки музыканта». 

Мать выполнила его просьбу, а я не противился. Я всю жизнь любил и люблю музыку. За военным оркестром мог бежать вслед не один квартал. Когда играл оркестр в парке или в доме культуры, я всегда, уши разинув, рот раскрыв, стоял рядом с музыкантами… Отец погиб на фронте 20 сентября 1941 года под Брянском. Ничего не поделаешь: война есть война. А я стал тем, кем стал. Другого пути у меня не было. 

Учился прилежно, – тогда все учились прилежно. Руки у меня заточены под музыку, ничего другого делать не могу и не умею. «Мурку» сыграть? – пожалуйста, а в компьютере полный ноль. 

Если начать жить сначала, то повторил бы пройденный путь. Мог бы, наверное, стать каким-то директором, но только творческого вуза или училища нашего. Но мне этого не надо, мне надо играть…

Дальше совмещал преподавательскую деятельность с музыкантской. Дирижировал в театре народной оперетты в ДК им. Свердлова. Играли всё: «Сильву», «Принцессу цирка», «Свадьбу в Малиновке». 

У меня был тогда малый симфонический оркестр, 19 инструментов.

 

– Что значит малый?

– Струнная группа, одна флейта, один гобой, два кларнета, один фагот, пара трубачей и литавры. Таким составом можно играть всё что угодно, но звучать это будет несколько «порнографически». (смеется) Но я собрал хороших музыкантов. 

У многих из них, правда, не было никакого музыкального образования, они, как Чапаев, «академиев» не оканчивали, но были очень хорошими практиками, работали на износ. Тогда, в 70-е годы, к искусству вообще отношение было другое, более серьезное, что ли…

 

– А сейчас относятся несерьезно? 

– Сейчас полный бардак. Искусство и культура никому не нужны. В музыканты никто не идет. А мы, педагоги, всегда хотели, чтобы наши выпускники шли дальше, поступали в консерватории, работали в больших оркестрах. Образование, я имею в виду музыкальное, – это как трехступенчатая ракета. Первая ступень – зажигание. Надо зажечь человека, правильно его поставить, чтоб не упал, то есть зарядить на профессию музыканта. Вторая ступень – это когда заработает двигатель, то есть мозги. В консерватории, например, человек не учится, он там совершенствуется. А третья – это свободный полет – как ты летишь, куда, с какой скоростью, когда упадешь, когда сопьешься… (смеется)

С наступлением «прихватизации» (возвращаясь к вашему вопросу) отношение к музыке стало никакое: раньше музыка служила народу, а теперь прислуживает. Приведу пример. Мой внук попросил сводить его на «Лебединое озеро». Раньше, когда я работал в оперном, дверь открывал левой ногой. Сейчас там власть поменялась – меня никто не знает, и я никого. Пришлось билеты покупать. Место в партере стоит 

5 тысяч. На троих – пятнадцать! Где простому человеку взять пятнадцать «тыщ», чтобы один раз посмотреть «Лебединое»? А толку от одного просмотра нет никакого. Чтобы этот балет понять по-настоящему, надо сходить на него несколько раз… Вот вам и всё искусство, которое принадлежит уже не народу, а каким-то отдельным членам общества. 

В оркестре Теодора КУРЕНТЗИСА пермяков ноль целых ноль десятых. Все музыканты приезжие – что хор, что оркестр, да еще и балет под себя поджимают… Словом, наш оперный стал недоступен для простого пролетария. Это одна сторона медали. Другая – репертуар стал таким умным-заумным, что непонятен простому слушателю. Не нужны стали «Риголетто», «Чио-Чио-Сан» или «Князь Игорь», они вдруг стали неинтересны! Теперь, почти как у Пушкина: «Ни слова русского, ни русского лица». Страна от этого беднеет. 

Я не осуждаю нынешнее руководство, по большому счету они молодцы, но для простого люда наш театр – в прошлом. При наличии денег и я вам соберу мировой оркестр! А ты попробуй создать его из ничего!

 

– Известна ваша любовь к джазу. Вы играли джаз?

– Нет, никогда. Эстраду играл: Цфасмана, Утесова, Дунаевского. Я ведь работал в кинотеатре, наш оркестр играл между сеансами. Чтобы играть хороший джаз, надо пуд соли съесть.

 

– Но ведь другие оркестры играют?

– Играют, но как? Любительски, если можно так сказать. Джаз – это целая наука. Среди музыкантов духовых оркестров есть, конечно, хорошие джазисты, но если в оркестре никто больше джаз не играет…  

 

– Несколько слов о ваших выпускниках.

– Большинство из них окончили консерватории в Петербурге, Москве, Горьком. Был период, когда в оркестре Пермского оперного вся кларнетная группа состояла из выпускников нашего училища, выпускников моего класса. То есть мои ребята в ларек не шли.

 

– В смысле – ларек?

– Торговать носками, на рынок. Грустный юмор в чем: сейчас выпускник оканчивает училище, а работать негде. Куда ему идти? Торговать. В ресторанах музыкантов нет, в кинотеатрах – тоже. А раньше и там, и там были постоянные оркестры. И даже хоронили под музыку.

 

– Но кто-то же в ресторанах играет…

– Приглашают на один-два вечера. А назавтра уже никому ничего не надо. И похороны сейчас всё больше с попами… И военные оркестры почти все сократили. 

 

– Но и в советское время многие оперные певцы пели в церквях, так сказать, подрабатывали…

– Было. Эта старая русская традиция, идет от Шаляпина и дальше. Дело в том, что настоящий оперный певец должен освоить церковное хоровое пение. Это высший пилотаж! В хоровых школах, кстати, мальчиков, потерявших после мутации голос, отправляли учиться на духовых инструментах. Потому что у нас, «духоперов», дыхание с вокалистами общее, ритм – общий, тон – общий, надо только постичь сам инструмент, и всё. 

КОММЕНТАРИИ

Новости НеСекретно
Рассылка